Лев Лосев Стихи скачать

Уважаемый гость, на данной странице Вам доступен материал по теме: Лев Лосев Стихи скачать. Скачивание возможно на компьютер и телефон через торрент, а также сервер загрузок по ссылке ниже. Рекомендуем также другие статьи из категории «Методички».

Лев Лосев Стихи скачать.rar
Закачек 513
Средняя скорость 6566 Kb/s

Лев Лосев

Лев Лосев. Стихотворения

(Воспроизведено по журналу

«Знамя» No11,ноябрь1989 г) Советскому читателю русский поэт Лев Лосев малоизвестен. На Западе вышли его сборники «Чудесный десант» и «Тайный советник». В настоящее время живет в США. (От редакции журнала) «Понимаю — ярмо, голодуха, тыщу лет демократии нет, но худого российского духа не терплю»,—говорил мне поэт, «Эти дождички, эти березы, эти охи по части могил»,— и поэт с выраженьем угрозы свои тонкие губы кривил. И еще он сказал, распаляясь: «Не люблю этих пьяных ночей, покаянную искренность пьяниц, достоевский надрыв стукачей, эту водочку, эти грибочки, этих девочек, эти грешки и под утро заместо примочки водянистые Блока стишки; наших бардов картонные копья и актерскую их хрипоту, наших ямбов пустых плоскостопье и хореев худых хромоту; оскорбительны наши святыни, все рассчитаны на дурака, и живительной чистой латыни мимо нас протекала река. Вот уж правда—страна негодяев: и клозета приличного нет»,— сумасшедший, почти как Чаадаев, так внезапно закончил поэт. Но гибчайшею русскою речью что-то главное он огибал и глядел словно прямо в заречье, где архангел с трубой погибал. * * * . в «Костре» работал. В этом тусклом месте, вдали от гонки и передовиц, я встретил сто, а может быть, и двести прозрачных юношей, невзрачнейших девиц. Простуженно протискиваясь в дверь, они, не без нахального кокетства, мне говорили: «Вот вам пара текстов». Я в их глазах редактор был и зверь. Прикрытые немыслимым рваньем, они о тексте, как учил их Лотман, судили как о чем-то очень плотном, как о бетоне с арматурой в нем. Все это были рыбки на меху бессмыслицы, помноженной на вялость, но мне порою эту чепуху и вправду напечатать удавалось. Стоял мороз. В Таврическом саду закат был желт, и снег под ним был розов. О чем они болтали на ходу, подслушивал недремлющий Морозов, тот самый, Павлик, сотворивший зло. С фанерного портрета пионера от холода оттрескалась фанера, но было им тепло. И время шло. И подходило первое число. И секретарь выписывал червонец. И время шло, ни с кем не церемонясь, и всех оно по кочкам разнесло. Те в лагерном бараке чифирят, те в Бронксе с тараканами воюют, те в психбольнице кычат и кукуют, и с обшлага сгоняют чертенят. * * * Покуда Мельпомена и Евтерпа настраивали дудочки свои, и дирижер выныривал, как нерпа, из светлой оркестровой полыньи, и дрейфовал на сцене, как на льдине, пингвином принаряженный солист, и бегала старушка-капельдинер с листовками, как старый нигилист, улавливая ухом труляля, я в то же время погружался взглядом в мерцающую груду хрусталя, нависшую застывшим водопадом: там умирал последний огонек, и я его спасти уже не мог. На сцене барин корчил мужика, тряслась кулиса, лампочка мигала, и музыка, как будто мы—зека, командовала нами, помыкала, на сцене дама руки изломала, она в ушах производила звон, она производила в душах шмон и острые предметы изымала. Послы, министры, генералитет застыли в ложах. Смолкли разговоры. Буфетчица читала «Алитет уходит в горы». Снег. Уходит в горы. Салфетка. Глетчер. Мраморный буфет. Хрусталь—фужеры. Снежные заторы. И льдинами украшенных конфет с медведями пред ней лежали горы. Как я любил холодные просторы пустых фойе в начале января, когда ревет сопрано: «Я твоя!», и солнце гладит бархатные шторы. Там, за окном, в Михайловском саду лишь снегири в суворовских мундирах, два льва при них гуляют в командирах с нашлепкой снега—здесь и на заду, А дальше—заторошена Нева, Карелия и Баренцева лужа, откуда к нам приходит эта стужа, что нашего основа естества. Все, как задумал медный наш творец,— у нас чем холоднее, тем интимней, когда растаял Ледяной дворец, мы навсегда другой воздвигли—Зимний. И все же, откровенно говоря, от оперного мерного прибоя мне кажется порою с перепоя— нужны России теплые моря! * * *

Стоит позволить ресницам закрыться, и поползут из-под сна-кожуха кривые карлицы нашей кириллицы, жуковатые буквы ж, х. Воздуху! — как объяснить им попроще, нечисть счищая с плеча и хлеща веткой себя,—и вот ты уже в роще, в жуткой чащобе ц, ч, ш, щ. Встретишь в берлоге единоверца, не разберешь—человек или зверь. «Е-е-ю-я»,—изъясняется сердце, а вырывается: «ъ, ы, ь». Видно, монахи не так разрезали азбуку: за буквами тянется тень. И отражается в озере-езере, осенью-есенью, олень-елень. * * * Земную жизнь пройдя до середины, я был доставлен в длинный коридор. В нелепом платье бледные мужчины вели какой-то смутный разговор. Стучали кости. Испускались газы, и в воздухе подвешенный топор угрюмо обрубал слова и фразы: все ху да ху, да е мае, да бля— печальны были грешников рассказы. Один заметил, что за три рубля сегодня ночью он кому-то вдует, но некто, грудь мохнатую скобля, ему сказал, что не рекомендует, а третий, с искривленной головой, воскликнул, чтоб окно закрыли—дует. В ответ ему раздался гнусный вой, развратный, негодующий, унылый, но в грязных робах тут вошел конвой, и я был унесен нечистой силой. Наморща лобик, я лежал в углу. Несло мочой, карболкой и могилой. В меня втыкали толстую иглу меня поили горечью полынной. К холодному железному столу потом меня доской прижали длинной, и было мне дышать запрещено во мраке этой комнаты пустынной. И хриплый голос произнес: «Кино>?. В ответ визгливый: «Любоваться нечем». А тот: «Возьми и сердце заодно». А та: «Сейчас, сперва закончу печень». И мой фосфоресцировал скелет, обломан, обезличен, обесцвечен, корявый остов тридцати трех лет. * * *

«Нас гонят от этапа до этапа, А Польше в руки все само идет— Валенса, Милош, Солидарность, Папа, у нас же Солженицын, да и тот Угрюм-Бурчсев и довольно средний прозаик». «Нонсенс, просто он последний романтик». «Да, но если вычесть «ром»», «Ну, ладно, что мы, все-таки, берем?» Из омута лубянок и бутырок приятели в коммерческий уют всплывают, в яркий мир больших бутылок. «А пробовал ты шведский «Абсолют», его я называю «соловьевка», шарахнешь—и софия тут как тут». «А, все же, затрапезная столовка, где под столом гуляет поллитровка. нет, все-таки, как белая головка, так западные водки не берут». «Прекрасно! ностальгия по сивухе! А по чему еще—по стукачам? по старым шлюхам, разносящим слухи? по слушанью «Свободы» по ночам? по жакту? по райкому? по погрому? по стенгазете «За культурный быт»?» «А, может, нам и правда выпить рому — уж этот точно свалит нас с копыт». * * *

НА РОЖДЕСТВО

Я лягу, взгляд расфокусирую, звезду в окошке раздвою и вдруг увижу местность сирую, сырую родину свою. Во власти оптика-любителя не только что раздвои и — сдвой, а сдвой Сатурна и Юпитера чреват Рождественской звездой. Вослед за этой, быстро вытекшей и высохшей, еще скорей всходили над Волховом и Вытегрой звезда волхвов, звезда царей.

Звезда взойдет над зданьем станции, и радио в окне сельпо программу по заявкам с танцами прервет растерянно и, по- медлив малость, как замолится о пастухах, волхвах, царях, о коммунистах с комсомольцами, о сброде пьяниц и нерях. Слепцы, пророки трепотливые, отцы, привыкшие к кресту, как эти строки терпеливые, бредут по белому листу. Где розовою промокашкою вполнеба запад возникал, туда за их походкой тяжкою Обводный тянется канал. Закатом наскоро промокнуты, слова идут к себе домой и открывают двери в комнаты, давно покинутые мной. * * *

И, наконец, остановка «Кладбище». Нищий, надувшийся, словно клопище, в куртке-москвичке сидит у ворот. Денег даю ему — он не берет. Как же, твержу, мне поставлен в аллейке памятник в виде стола и скамейки, с кружкой, поллитрой, вкрутую яйцом, следом за дедом моим и отцом. Слушай, мы оба с тобой обнищали, оба вернуться сюда обещали, ты уж по списку проверь, я же ваш, ты уж, пожалуйста, ты уж уважь. Нет, говорит, тебе места в аллейке, нету оградки, бетонной бадейки, фото в овале, сирени куста, столбика нету и нету креста. Словно я Мистер какой-нибудь Твистер, не подпускает на пушечный выстрел, под козырек, издеваясь, берет, что ни даю — ничего не берет. * * *

СТИХИ О РОМАНЕ

Знаем эти толстовские штучки: с бородою, окованной льдом, из недельной московской отлучки воротиться в нетопленый дом. «Затопите камин в кабинете. Вороному задайте пшена. Принесите мне рюмку вина. Разбудите меня на рассвете». Погляжу на морозный туман и засяду за длинный роман. Будет холодно в этом романе, будут главы кончаться «как вдруг»>: будет кто-то сидеть на диване и посасывать длинный чубук, будут ели стоять угловаты, как стоят мужики на дворе, и, как мост, небольшое тире свяжет две недалекие даты в эпилоге (когда старики на кладбище придут у реки)- Достоевский еще молоденек, только в нем что-то есть, что-то есть. «Мало денег, — кричит, — мало денег. Выиграть тысяч бы пять или шесть. Мы заплатим долги, и в итоге будет водка, цыгане, икра. Ах, какая начнется игра! После старец нам бухнется в ноги и прочтет в наших робких сердцах слово СТРАХ, слово КРАХ, слово ПРАХ. Грусть-тоска. Пой, Агаша. Пей, Саша. Хорошо, что под сердцем сосет. » Только нас описанье пейзажа от такого запоя спасет. «Красный шар догорал за лесами, и крепчал, безусловно, мороз, но овес на окошке пророс. » Ничего, мы и сами с усами. Нас не схимник спасет, нелюдим, лучше в зеркало мы поглядим.

Я неизменный Карл Иваныч. Я ваших чад целую на ночь. Их географии учу. Порой одышлив и неряшлив, я вас бужу, в ночи закашляв, молясь и дуя на свечу. Конечно, не большая птица, но я имею, чем гордиться: я не блудил, не лгал, не крал, не убивал—помилуй Боже,— я не убийца, нет, но все же, ах, что же ты краснеешь, Карл? Был в нашем крае некто Шиллер, он талер у меня зажилил. Была дуэль. Тюрьма. Побег. Забыв о Шиллере проклятом, verfluchtes Fatum — стал солдатом — сражений дым и гром побед. Там пели, там «ура» вопили, под липами там пиво пили, там клали в пряники имбирь. А здесь, как печень от цирроза, разбухли бревна от мороза, на окнах вечная Сибирь. Гуляет ветер по подклетям. На именины вашим детям я клею домик (ни кола ты не имеешь, старый комик, и сам не прочь бы в этот домик). Прошу, взгляните, Nicolas. Мы внутрь картона вставим свечку и осторожно чиркнем спичку, и окон нежная слюда засветится тепло и смутно, уютно станет и гемютно, и это важно, господа! О, я привью германский гений к стволам российских сих растений. Фольга сияет наобум. Как это славно и толково, кажись, и младший понял, Лева, хоть увалень и тугодум. * * *

ОДИН ДЕНЬ ЛЬВА ВЛАДИМИРОВИЧА

Перемещен из Северной и Новой Пальмиры и Голландии, живу здесь нелюдимо в Северной и Новой Америке и Англии. Жую из тостера изъятый хлеб изгнанья и ежеутренне взбираюсь по крутым ступеням белокаменного зданья, где пробавляюсь языком родным. Развешиваю уши. Каждый звук калечит мой язык или позорит. Когда состарюсь, я на старый юг уеду, если пенсия позволит. У моря над тарелкой макарон дней скоротать остаток по-латински, слезою увлажняя окоем, как Бродский, как, скорее, Баратынский. Когда последний покидал Марсель, как пар пыхтел и как пилась марсала, как провожала пылкая мамзель, как мысль плясала, как перо писало, как в стих вливался моря мерный шум, как в нем синела дальняя дорога, как не входило в восхищенный ум, как оставалось жить уже немного, Однако что зевать по сторонам. Передо мною сочинений горка. «Тургенев любит написать роман Отцы с Ребенками». Отлично, Джо, пятерка! Тургенев любит поглядеть в окно. Увидеть нив зеленое рядно. Рысистый бег лошадки тонконогой. Горячей пыли пленку над дорогой. Ездок устал, в кабак он завернет. Не евши, опрокинет там косушку. И я в окно — а за окном Вермонт, соседний штат, закрытый на ремонт, на долгую весеннюю просушку. Среди покрытых влагою холмов каких не понапрятано домов, какую не увидишь там обитель: в одной укрылся нелюдимый дед, он в бороду толстовскую одет и в сталинский полувоенный китель. В другой живет поближе к небесам кто, словеса плетя витиевато, с глубоким пониманьем описал лирическую жизнь дегенерата. Задавши студиозусам урок, берем газету (глупая привычка). Ага, стишки. Конечно, «уголок», «колонка» или, сю-сю-сю, «страничка». По Сеньке шапка. Сенькин перепрыг из комсомольцев прямо в богомольцы свершен. Чем нынче потчуют нас в рыг- аловке? Угодно ль гонобольцы? Все постненькое, Божий рабы? Дурные рифмы. Краденые шутки. Накушались. Спасибо. Как бобы шевелятся холодные в желудке. Смеркается. Пора домой. Журнал московский, что ли, взять как веронал. Там олух размечтался о былом, когда ходили наши напролом и сокрушали нечисть помелом, а эмигранта отдаленный предок деревню одарял полуведром. Крути, как хочешь, русский палиндром барин и раб, читай хоть так, хоть эдак, не может раб существовать без бар. Сегодня стороной обходим бар. . Там хорошо. Там стелется, слоист, сигарный дым. Но там сидит славист. Опасно. До того опять допьюсь, что перед ним начну метать свой бисер и от коллеги я опять добьюсь, чтоб он опять в ответ мне пошлость . «Ирония не нужно казаку, you sure could use some domestication *, недаром в вашем русском языку такого слова нет—sophistication»**. Есть слово «истина». Есть слово «воля». Есть из трех букв—«уют». И «хамство» есть. Как хорошо в ночи без алкоголя слова, что невозможно перевесть, бредя, пространству бормотать пустому. На слове «падло» мы подходим к дому. Дверь за собой плотней прикрыть, дабы в дом не прокрались духи перекрестков. В разношенные шлепанцы стопы вставляй, поэт, пять скрюченных отростков. Еще проверь цепочку на двери. Приветом обменяйся с Пенелопой. Вздохни. В глубины логова прошлепай. И свет включи. И вздрогни. И замри . А это что еще такое? А это—зеркало, такое стеклецо, чтоб увидать со щеткой за щекою судьбы перемещенное лицо. ———— * «you sure could use some domestication»,— «уж вам бы пошло на пользу малость дрессировки» (англ.). ** sophistication — очень приблизительно: «изысканность» (англ.).

То ль на сердце нарыв, то ли старый роман, то ли старый мотив, ах, шарманка, шарман, то ль суставы болят, то ль я не молодой, Хас-Булат, Хас-Булат, Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя, бедна сакля моя, у тебя ни шиша, у меня ни шиша, сходство наших жилищ в наготе этих стен, но не так уж я нищ, чтобы духом блажен, и не так я богат, чтобы сходить за вином, распродажа лопат за углом в скобяном, от хлопот да забот засклерозились мы, и по сердцу скребет звук начала зимы. * * *

Ни Риму, ни миру, ни вену, ни в полный внимания зал— в Летейскую библиотеку, как злобно Набоков сказал. В студеную зимнюю пору («однажды» — за гранью строки) гляжу, поднимается в гору (спускается к брегу реки) усталая жизни телега, наполненный хворостью воз. Летейская библиотека, готовься к приему всерьез. Я долго надсаживал глотку и вот мне награда за труд: не бросят в Харонову лодку, на книжную полку воткнут.

Лев Лосев Стихи скачать. На этом данная статья подошла к завершению. Следите за обновлениями на нашем сайте. Получить дополнительную информацию, а также задать свои вопросы можно в комментариях.


Статьи по теме